German · Тува

the Blue Sky

le Ciel bleu (allemand der blaue Himmel)

Имя, которым тувинский писатель Галсан Чинаг в своих романах называет небо Алтая — не как воздушный свод, а как близкого, из числа живых родственников. К нему обращаются как к отцу (наряду с Землёй-Матерью), его молят, благодарят, умоляют; можно и сердиться на него, и осуждать. Главное — оно способно стареть: дряхлый старик корит его за то, что оно «перестало слушать», «оглохло от старости» — черта, отделяющая его от любого неизменного Абсолюта. Термин принадлежит Чинагу (нем. *der blaue Himmel*, англ. *the Blue Sky* в переводе), а не тувинскому языку, который в тексте не приводится: происхождение указано, ничего не выдумано.

“Don’t ask me. Ask the Blue Sky.” “The Blue Sky no longer listens. He must have gone deaf from old age.”
Galsan Tschinag, The Gray Earth (Die graue Erde), chapitre « Devouring the Stone » (citation en anglais, trad. Katharina Rout). Milkweed Editions, 2010 (orig. allemand, Insel Verlag, 1999) · trans. Katharina Rout

«Голубое небо» — это не тувинское слово, а выражение Галсана Чинага, который пишет по-немецки — der blaue Himmel — о мире своего кочевого детства в Горном Алтае; английский the Blue Sky — это язык его переводчицы. Тувинское название этого неба в тексте не приводится, и его не выдумывают: достоверно лишь то, как обращаются к нему герои.

Пустота, которую оно заполняет, очевидна. Наше «небо» — это внешнее: воздушная оболочка, погода, измеримая синева, поверхность над головой. Нет у нас слова для неба как собеседника — того, к кому взывают, кого благодарят, в чём упрекают, кто может услышать или промолчать. У Чинага обращаются к «Небу-Отцу и Земле-Матери»; молятся не атмосфере, молятся кому-то.

Решающая черта в том, что оно стареет. Человеку на пике боли говорят: «Попроси Голубое небо», а он отвечает, что Голубое небо «уже не слышит», что «оглохло от старости». Старец, который изнашивается со временем: вот чем Небо-Отец отличается от Бога монотеизма — вечного, неизменного, без возраста, владыки, которому нет равных. Оно отличается от него, как близкий человек от господина. И бунт подтверждает это лучше молитвы — ребёнок, который «восстаёт против неба» и «швыряет в него словами, как оружием», нападает не на пустоту: обвиняют только кого-то.

Оно принадлежит тому же миру, что и овоо — курган, у перевала, где приветствуют хозяина места: снова Чинаг, только теперь земля, а не высь. Как камуй айнов, где каждое существо (вода, огонь, сова) — гость, а не вещь, оно отвергает мир, населённый предметами. Остаётся вопрос, который оно задаёт тому, кто смотрит вверх лишь на воздушную оболочку: над нами — потолок… или кто-то настолько старый, что, возможно, уже перестал слышать?

← вернуться к лексикону