Биискабиян

В середине 1990-х молодая исследовательница из народа нишнаабе проводит долгие месяцы в общине Лонг-Лейк №58, в тайге на севере Онтарио. Проект был вполне в духе времени: вместе со старейшинами составить карту землепользования, чтобы проектировщики, получив больше информации, меньше разрушали. На картах отмечались маршруты передвижений, источники, места проведения обрядов — а рядом вырубки, плотины, шахты, железные дороги. «Стоя у подножия карты утрат, видишь ясно», — напишет позже Лиэнн Бетасамозаке Симпсон. Но не карты произвели на неё самое сильное впечатление. А образ тех же старейшин, едущих по Трансканадскому шоссе в школьном автобусе и смеющихся всю дорогу до своих охотничьих угодий — laughing all the way to their trapline. Жизнь, продолжающаяся спокойно, рядом с миром, который её подтачивает. «They refused and generated something different» — они отказывались и порождали нечто иное — каждый день, как и их предки до них. Спустя годы Симпсон назовёт увиденное там одним словом своего языка.

английский

Biiskabiyang—the process of returning to ourselves, a reengagement with the things we have left behind, a reemergence, an unfolding from the inside out—is a concept, an individual and collective process of decolonization and resurgence.

французский

Биискабиян — это процесс возвращения к себе, обретение того, что мы оставили позади, возрождение, развёртывание изнутри наружу — понятие, индивидуальный и коллективный процесс деколонизации и возрождения.

Слово из языка нишнаабе-мовин, языка её народа, и Симпсон не изобретает его: она заимствует его из нишнаабской научной традиции — из собственной книги «Dancing on Our Turtle’s Back» (2011) и работ исследовательницы анишинаабе Венди Макунс Джениус, на которую ссылается. В её определении заключены три образа: возвращение, обретение оставленного, развёртывание изнутри. Ни один из них не оглядывается назад. В этом — главная точность слова: возвращение здесь не шаг назад. «It was a returning, in the present, to myself», — пишет она о своём собственном пути — возвращение к себе в настоящем; «an unfolding of a different present», развёртывание иного настоящего. Биискабиян не восстанавливает прошлое: он открывает настоящее, которое оставалось свёрнутым.

Но ещё нужно знать, куда именно возвращаться. В Лонг-Лейк №58 Симпсон искала ответы как теоретик; старейшины отвечали иначе.

английский

I kept asking them about governance, and they would talk about trapping. I would ask them about treaties, and they would take me fishing. I’d ask them what we should do about the mess of colonialism, and they would tell me stories about how well they used to live on the land. I loved all of it, but I didn’t think they were answering my questions. I could see only practice. I couldn’t see their theory until decades later.

французский

Я всё спрашивала их о самоуправлении, а они говорили мне о ловле зверя. Расспрашивала о договорах — они брали меня на рыбалку. Интересовалась, что делать с хаосом колониализма, — они рассказывали, как хорошо жили на этой земле прежде. Мне всё это нравилось, но я не думала, что они отвечают на мои вопросы. Я видела только практику. Их теорию я разглядела лишь десятилетия спустя.

Ответ был в действии, а действие и было ответом. То, что старейшины показывали ей молча, позже подтвердили другие старейшины её родных мест: «centering ourselves in this Nishnaabeg process of living is both the instrument and the song» — обретение себя в этом нишнаабском образе жизни — и инструмент, и песня. Не средство для достижения чего-то иного: путь и цель в одном движении. Симпсон выводит из этого тезис всей своей книги. Процесс, пишет она, «not only frames the outcome, it is the transformation» — он не просто задаёт рамки результата, он и есть преображение. И ещё жёстче: «The how changes us». Как меняет нас.

Что же это за «себя», к которому возвращаются? Не глубина внутреннего мира. Когда Симпсон пытается выразить словами то, что обрела, войдя в мир старейшин, она не пишет, что нашла себя; она пишет: «It was freedom as a way of being as a constellation of relationship, freedom as world making, freedom as a practice. It was biiskabiyang» — это была свобода как способ бытия, как созвездие связей, свобода как созидание мира, как практика. Это был биискабиян. Себя, к которому возвращаются, соткано из земли, предков, языка и родни — человеческой и не только. Слово это настолько не психологично, что Симпсон применяет его в конце книги к целому животному народу: в одном старинном предании, которое она пересказывает, олени, оскорблённые неуважением самих нишнаабе, покидают общую территорию — «the deer withdrew and turned inward to rebuild themselves as a nation and a clan», они ушли и обратились внутрь, чтобы восстановить себя как народ и род. Биискабиян, говорит она: «a turning inward toward the essence», обращение к сути — здесь сути оленьего народа.

Нужно провести черту, прежде чем сближать. Наш язык знает «возвращение к себе» — но мы поместили его внутрь: туда уходят от мира и дел, приостанавливают действия, чтобы спуститься в глубины собственного сознания, и себя, которое там ищут, — личное, достигается через прекращение делания. Биискабиян идёт обратным путём: к себе возвращаются с занятыми руками — ловя рыбу, собирая рис, заново уча язык, — потому что себя, к которому он ведёт, не внутреннее, а ткань отношений и практик, которую не созерцают, а воссоздают. И это слово принадлежит конкретной истории — оно говорит о возвращении народа к себе вопреки лишению собственности; оторвать его от этой борьбы и превратить в рецепт благополучия значило бы присвоить его, а не принять. Принять можно лишь его урок о том, как. Старейшины Лонг-Лейк №58 не уклонялись от вопросов; они отвечали глубже, у самой земли. А если то, что каждый из нас оставил позади — язык, место, связь, — можно обрести только так: не думая о нём, а заново делая?