Пухповэ

Утром гриб стоит там, где ещё вчера вечером не было ничего. Кремово-белый, пробившийся сквозь сосновые иглы, ещё влажный от ночного перехода из земли в свет. Робин Уолл Киммерер — биолог и член народа потаватоми — знает слово для силы, вытолкнувшей его наружу за ночь. В английском, языке её науки, такого слова нет.

Пухповэ, объясняет она, означает «силу, поднимающую грибы из земли за ночь».

Она находит его у Кивайдиноуэй, анишинабской этноботаника, в трактате о традиционном использовании грибов. Для биолога это открытие не из лёгких: несмотря на обширность научной терминологии, её дисциплина не знает слова для этой силы. Она может описать тургорное давление, удлинение гиф, но не поднимающуюся мощь. Там, где английский видит процесс, потаватоми называет действующую силу.

Этот пробел Киммерер объясняет не отставанием науки, а её грамматикой. Лабораторный английский, говорит она, — это «язык объектов»: он раскладывает мир по полкам вещей. Потаватоми же спрягает значительную часть живого так, как спрягают субъект — ягоду, гору, воду можно быть так, как есть человек. Это она называет грамматикой живого.

Создатели этого слова воспринимают мир как единое живое целое, пронизанное, наполненное незримыми энергиями, которые вдыхают жизнь и приводят в движение.

Не стоит сводить это к поэзии или «анимистическому» мировосприятию, которое можно было бы упрятать в музей экзотических воззрений. Претензия Киммерер суше и радикальнее: она грамматическая. Пухповэ не украшает наблюдение за грибом — он определяет его статус: субъект, действующий, а не объект, который измеряют. Вопрос, который он оставляет нам, не «нужно ли в это верить?», а: что бы мы увидели в мире, если бы и наши языки спрягали живое как кого-то, а не как что-то?